Бобина Ирина и Кондратьева Дарья

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ АНГЕЛ Рассказ – Христа ради, подайте милостыньку! Милостыньку, Христа ради!.. Никто не обращал внимания на бедно одетую женщину, оди- ноко стоявшую на углу оживленной городской улицы. Из ее глаз катились слезы. – Подайте милостыньку! Прохожие быстром шагом проходили мимо нее. Кругом слы- шался смех, оживленный говор. Был канун Рождества Христова. – Милостыньку не себе, деткам моим прошу... Дрожа под своими лохмотьями, она вытирала слезы окоченев- шими пальцами, но они снова лились по ее исхудалым щек м. Ни- кому не было до нее дела... Да она и не думала о себе, о том, что совсем замерзла, что с утра не ела ни крошки. Вся мысль ее принадлежала детям, сердце болело за них. Сидят они, бедные, там, в холодной темной конуре, голодные, иззябшие, и ждут ее. Завтра великий праздник, всем де- тям веселье, а ее бедные детки голодны и несчастны. Ради детей она решилась первый раз в жизни просить милостыню. И мысль, что ее дети хотят есть, что они встретят праздник голодные, эта мысль мучила ее. Она готова была на все. – Милостыньку, добрые люди, подайте! Подайте, Христа ради! И словно в ответ на ее отчаяние и на людское равн душие неподалеку раздался звон колоколов. Надо помолиться. Быть мо-

157 жет, молитва облегчит ее душу. Она помолится усердно о них, о детях. «Господи, помоги! Помоги!» – плачет она. Тихо молится она, слезы градом льются по бледному изможденному лицу. Она не за- метила, как к ней подошел кто-то. – О чем вы плачете? – раздался за ней нежный голосок. Она очнулась, подняла глаза и увидала перед собой богато одетую девушку. Рядом с девушкой стояла маленькая девочка лет восьми. – У вас горе? Да? Бедная вы, бедная! Эти слова, сказанные нежным, детским голосом, глубоко тро- нули ее. – Горе! Детки у меня голодны, с утра не ели. – Не ели? Голодны? На лице девочки отразился ужас. Полными невыразимого страдания глазами она посмотрела на хорошо одетую молодую женщину, стоящую рядом. – Мама, что же это? Дети ничего не ели! И завтра будут голод- ны! Мамочка! Как же это? Матери девочки стало жаль женщину, она решила помочь. – Вот, возьмите, тут есть деньги... сколько, я не знаю... покор- мите детей... ради Бога... Ах, это ужасно! – Что ж, Сонечка, делать! – обратилась она к дочери. – Бед- ность у них! Поможет им Господь! – Ах, матушка, мне жаль их! Где вы живете, сколько у вас де- тей? – спросила Соня у просившей подаяния. – Муж умер – год будет. Трое ребят на руках осталось. Рабо- тать не могла, хворала все время. Вот и пришлось с рукой по миру идти. Живем мы недалеко, вот тут, в подвале, на углу, в большом каменном доме купца Ефремова. – Мама, это почти рядом с нами. Пойдем скорее, теперь я знаю, что надо делать! – почти воскликнула девочка, схватив мать за руку. Они почти бегом бросились вдоль по улице, взметая юбками выпавший утром снег. Бедная женщина, опомнившись через несколько мгновений, пошла за ними. В кошельке, который был у нее в руках, лежала пя- тирублевая бумажка. Забыв все, кроме того, что она может теперь согреть и накормить своих детей, она зашла в лавку, купила поесть и побежала домой. «Щепок осталось еще довольно, печку истопить

хватит», – думала она и бежала изо всех сил. Вот и темная конурка. Три детские фигурки бросились к ней навстречу. – Маменька! Есть хочется! Принесла ли ты? Родная! Она обняла всех, в голове лишь мелькнула мысль, куда поде- вались ее спасительницы. Отбросив ее, она стала хлопотать: – Послал Господь! Маша, затопи печку, Коленька, ставь само- вар! Погреемся, поедим ради великого праздника! Мать радовалась оживлению детишек, их болтовне. Только изредка приходила в го- лову печальная мысль: что же дальше? – Ну, Господь не оставит! – говорила она себе, возлагая всю надежду на Бога. Когда в каморке чуть потеплело, маленькая Маша тихо подо- шла к матери, прижалась к ней и заговорила: – Скажи, мама, правда, что в Рождественскую ночь с неба сле- тает Рождественский Ангел и приносит подарки бедным детям? – Правда, милая. – И елку? – поинтересовался Коля. – И елку, – улыбнулась женщина. Неожиданно в дверь подвала кто-то постучал. Дети бросились ее отворять. Показалась мужская фигура с зеленой елкой в руках. За ним – хорошенькая белокурая девочка с корзиной в сопровож- дении матери, несшей за ней разные свертки и пакеты. – Это Ангел, мама, это Ангел? – тихо шептали они, смотря на нарядную девочку. Оставив корзины с вкусными булочками и ароматными крен- делями, гостьи покинула осчастливленное семейство, даже не об- ратившее от восторга внимания на их уход. Рождественский Ангел прилетел, принес детям елку, гостин- цы, радость и исчез, как лучезарное виденье… Дома Соню ждала бабушка, горячо обняла ее и прижала к себе. – Добрая моя девочка! – говорила она, целуя счастливое и мокрое от слез личико внучки. – Ты отказалась сама от елки, от гостинцев и все отдала бедным детям! Соня осталась без елки и подарков, но вся сияла счастьем. Со своими блестящими глазами она и в самом деле походила на Рож- дественского Ангела. А может, она им и была?

Рассказ Небо вновь затянуло тучами, на лице лил дождь. Я стояла в коридоре сиротского приюта, мне так хотелось выбежать на улицу и начать прыгать по лужам, но нам не разрешали гулять в такую погоду. – Алена, ты опять отстаешь от своей группы. Пропустишь обед и останешься голодной. Ребята тебя уже заждались, многие не успеют поесть именно из-за твоего опоздания. Что ты по коридору все время гуляешь? Быстро иди за нами, расписание здесь для всех общее. Я нехотя плелась за воспитательницей. Она постоянно кричала на меня и ставила в угол. Интересно, а на детей, которые живут дома с родителями, наверное, не кричат, их не ставят в угол, обни- мают перед сном, целуют в то место, где болит. Я тоже хочу до- мой. Со мной шла группа детей. Мы все направлялись в столовую. Мысли о доме и родителях все никак не покидали. У меня ни- когда не было дома и любящих родителей. «Интересно, когда со мной это произойдет?» – думала я. Наконец мы дошли до столовой. Все как обычно – суп и второе. Мы не ожидали ничего нового. Что может произойти нового с нами, детьми? Что могут д ать нам ново- го в столовой нашего приюта? Как будто бы специально го овят так невкусно, чтобы дети не ели. СЕРДЦЕ ПРЕДАННОГО ПСА

160 – Алена, не криви лицо, повара старались, для тебя старались. Почему ты опять ничего не ешь? Вот неблагодарная девчонка. Не будешь есть – опять отправишься в угол на несколько часов. Я все смотрела в тарелку и начала без желания есть суп, ведь мне не хотелось опять оказаться в углу. Вчера стояла там за то, что ударила в школе мальчика. Я пыталась доказать, что не виновата, за это еще воспитательница ударила меня по лицу. Такое ощуще- ние, что отпечаток от ее ладони до сих пор остался на моей щеке. Через силу, еле выдержав, я все доела: и суп, и второе. – Алена, не болтай ногами под столом. Тебе скоро девять, а ты все еще ведешь себя как трехлетний ребенок. Видимо, мне все-таки придется отправить тебя в угол. Услышав эту фразу, я выпрямилась и стала сидеть спокойно. Наконец обед кончился, и мы все разошлись по комнатам для ти- хого часа. В это время старшая группа отправилась на прогулку. Дети в ней никогда не спали. Скорее бы мне тоже исполнилось двенадцать, чтобы перейти в старшую группу. С такими мыслями я дошла до комнаты, переоделась в пижаму, забралась в свою кро- вать, изо всех сил пыталась уснуть: ведь если не усну, поставят в угол, ударят и лишат ужина. А на ужин нам давали сладкую булоч- ку. Но глаза мои никак не закрывались. От бессилия я начала вер- теться, пинать одеяло, старалась найти удобную позу для сна, но все никак не получалось. «Заснуть, заснуть, заснуть…» – все по- вторялось в моей голове, и вдруг мне резко стало плохо. Я почув- ствовала боль в груди где-то слева сверху, голова закружилась, та- кое со мной было уже не в первый раз. Я встала. Внезапно в комна- ту вбежала воспитательница. – Алена, ты что, опять? – она быстро подошла ко мне и взяла за руку, вытащила из комнаты в коридор. – Зачем ты опять встала? – она резко ударила меня. Я, заикаясь, пыталась ей объяснить, что мне плохо. – Что? Я тебя не понимаю, научись разговаривать нормально. – Мне плохо, – еле-еле произнесла я, трясясь от страха. – Что? Тебе плохо? Ты постоянно мне врешь. Всем врешь. С этими словами она ударила меня по руке. Стоя там, я все думала: «Разве я когда-нибудь кому-то врала? Я всегда говорила правду. Почему все так недолюбливают меня?» Как и ожидалось, меня лишили ужина, я легла спать голодной. На следующий день мы все отправились в школу. Учиться мне было трудно, я старалась все понять на уроках, но не могла. Из-за

161 этого учителя злились, жаловались воспитательнице, после чего она наказывала нас. В коридоре опять один мальчик обзывал меня и мою группу. Я уже сжала руки в кулаки, чтобы ударить его, но вспомнила, сколько раз за это оказывалась в углу. Да и ребята из моей группы даже «спасибо» бы не сказали, а только начали бы надо мной насмехаться. С чувством грусти я опять отправилась в приют. Снова обед, тихий час, сегодня у меня наконец-то получилось заснуть, меня никто не будет ругать, и я получу свою булочку. Проснувшись, мы стали собираться на ужин, я оделась быстрее всех и побежала в столовую. – Алена, стой, не отставай от группы. Куда ты так быстро бе- жишь? Еду не отнимут, не бойся, сегодня же ты не ошиваешься в коридорах. Услышав эти слова, прозвучавшие в мой адрес с укором, я по- шла медленнее. Сегодня я быстро съела весь ужин. Получив свою булочку, откусывала от нее каждый кусочек, ожидая, что меня за это накажут. Так проходил день за днем. День за днем я не могла найти ни у кого поддержки. Ребята из моей группы недолюблива- ют меня. Воспитательница и их ставила в угол, но с ними это про- исходило реже, чем со мной, и я часто задумывалась, что со мной не так. А иногда, когда чувствовала боль в груди где-то слева и мне становилось плохо, я пыталась рассказать об этом воспитательни- це, но она мне не верила и даже не хотела слушать, лишь наказы- вала, обвиняла меня во лжи и ударяла по щеке. После этого мое лицо было красным и словно горело. В конце концов, я, расстроен- ная, отправлялась в комнату. Единственное, что дарило мне счастье, кроме сахарной булоч- ки – это собаки, иногда пробегающие мимо приюта. Эх, как бы я хотела себе собаку! Если бы я жила дома с родителями, они бы непременно купили мне пса. Хотя, может, жить дома с родителями не так хорошо: я стала бы такой же злой, как мои одноклассники, которые постоянно обзывают меня, иногда и ударяют. В школе мне нравились только уроки изобразительного искус- ства, особенно когда нам давали задание рисовать на свободную тему. Иногда получалось не очень красиво, это понимала даже я сама, но мне все равно ставили «четверки» и «пятерки». Все ри- сунки я хранила в тумбочке возле своей кровати. «Эх, вот бы пове- сить их!» – все мечтала я, но воспитательница мне точно не разре- шит, еще отругает и накажет.

162 День, когда я, возвращаясь из школы, встречала на улице соба- ку, был самым прекрасным. Я гладила ее и старалась не испачкать платье, ведь за это меня вновь наказали бы. За всю мою жизнь мне попадались разные собаки: большие и маленькие, пушистые и не очень, добрые и злые, может быть, и не злые. Может быть, люди просто причинили им боль. Я тоже иногда могу быть злой, могу ударить, но только в том случае, если довести меня до крайнего от- чаяния. В последнее время я перестала так делать, потому что мне попросту надоело получать удары и стоять в углу по несколько ча- сов. Особенно больно, когда ударяют палкой или ремнем. А такое со мной было после того, как я давала кому-нибудь отпор. Наде- юсь, этих собачек, которые напали на меня и попытались укусить, никто не бьет. Мне даже их жаль немного. Единственное, что огор- чало в общении с собаками, – я никогда не видела одну и ту же. Каждый раз мне встречались разные, но зато каждую из них я ста- ралась рисовать: то на уроке изо, то просто сама, сидя на кровати с бумагой и карандашом. Естественно, самой рисовать у меня полу- чалось еще хуже, а моя учительница изобразительного искусства Мария Николаевна то подсказывала, то и вовсе помогала так, что собачки получались прямо один в один. В школе она давала мне цветные карандаши, чтобы рисунки были очень красивыми. Но в приюте только мечтать оставалось о коробке цветных карандашей. И была между мной и учительницей какая-то особенная связь. Она будто понимала, когда я чувствую себя плохо, старалась меня поддержать. Иногда оставляла после уроков для того, чтобы прове- сти время вместе, выпить чай, нарисовать еще один рисунок цвет- ными карандашами. Я очень ценила эти моменты, казалось, я с каждым днем все больше привязываюсь к ней, а она – ко мне. Ино- гда ее глаза были полны сочувствия и слез. В такие моменты она говорила: «Я знаю, в каких условиях ты живешь в приюте. Эх, как бы я хотела защитить тебя от этого!» После этого она обычно предлагала стать моим опекуном, но я лишь зажималась, не желая портить жизнь человеку, которого искренне ценила. Скоро мне девять. Может, мне попросить у воспитательницы небольшую коробку цветных карандашей хотя бы из шести цве- тов? Мне вполне хватит. Нет, нет, она опять будет кричать, не буду ничего просить, не стоит. Или все-таки попросить? Дни шли своим чередом, и вот до моего дня рождения остава- лось меньше недели. Однажды я стояла у окна в коридоре и смот- рела на улицу, тут и встретила воспитательницу.

163 – Что, снова гуляешь? А уроки все сделаны? – Да-а, – заикаясь, сказала я. – Точно? А то ведь проверю. Я судорожно начала вспоминать, сделала ли я уроки. Вспом- нив о том, что сделала их после ужина, окончательно успокоилась. Воспитательница продолжила свою речь: – Ну что ты тут ищешь в своем окне? – Собак, – вновь со страхом произнесла я. – А-а-а, собачек ищешь, так вот почему ты все время прихо- дишь из школы в испачканном платье, – ответила воспитательница. Мои глаза наполнились страхом и слезами. Она схватила меня за ухо и потащила в комнату. – Скоро отбой, а ты опять у окна что-то делаешь. Что тебя так в нем привлекает, какие тебе собаки, сама выглядишь как собака. Наконец, мы дошли до комнаты, ухо болело, воспитательница грубо толкнула меня в комнату. – Вот сиди здесь, никто больше по коридорам не ошивается. Порисуй там свои шедевры, – сказала она с сарказмом. – Но, если ляжешь позже отбоя, я знаю, где хранятся твои рисунки. Заберу из твоего ящика и порву, больше в жизни их не увидишь. От бессилия я заплакала. – Ну и что ты ревешь? – с насмешкой спросили ребята. Я разозлилась и выпалила: – А вот постойте в углу столько же, сколько я, и получите по несколько ударов по лицу – тогда и поймете. Наконец я уткнулась в подушку и начала рыдать. Так и уснула, как раз перед отбоем. До моего дня рождения уже оставался один день. Сегодня вновь был урок изобразительного искусства. Мария Николаевна подошла ко мне и сказала, что нужно выйти в коридор. – В коридор? – испуганно спросила я: – Поставите меня в угол или ударите? – Что ты, нет-нет-нет. Алена, мне надо с тобой поговорить, пойдем. Мы вышли в коридор. Она начала свою речь. – Что ж, я знаю, что у тебя в приюте нет цветных карандашей. Также я знаю о том, что у тебя завтра день рождения. Вот тебе мой подарок.

164 Мария Николаевна аккуратно достала из-за спины железную коробку с двенадцатью карандашами. Я не смогла сдержать слезы и разрыдалась не в силах сказать «спасибо». – Ну чего ты? – с удивлением спросила она. – Что-то не так? Тебе не нравятся подарки? – Нет, мне все нравится, – сквозь слезы сказала я. – У меня нико- гда не было своих карандашей. Это было мечтой всей моей жизни. – Ну что ты, в этом ничего такого нет, просто коробка с каран- дашами. Подумаешь, из-за какой-то коробки плакать. Мне было несложно, и стоили они недорого. – Неужели для вас это просто коробка? Знаете, я мечтала об этом всю жизнь. После этого моя жизнь изменилась. День рождения мы спра- вили скромно: я задула свечи на торте, это было традицией, кото- рую невозможно нарушить, а так воспитательница мне и этого не позволила. Ни одной улыбки, ни одного поздравления и ни одного подарка. Весь этот день я прижимала к себе коробку с карандаша- ми. Все шло своим чередом. Иногда мне было больно в груди, где- то слева сверху, я даже не знала, что там находится, но эта боль донимала меня все больше. Я почти каждый день получала удары от воспитателя, оскорбления в школе. Уже ко всему привыкла. Моя жизнь продолжала идти как прежде, пока в ней не появился он. Однажды я, идя из школы, увидела маленького щеночка. По обыкновению наклонилась к нему, чтобы погладить, но он начал ластиться ко мне. – Вот маленький негодник! – выпалила я. – Меня же опять бу- дут ругать, мне же опять будет больно. Но ты же еще малыш, ниче- го не понимаешь, – и тут же простила его. В тот день я думала, что этот щенок никак не способен изме- нить мою жизнь. В приюте я как обычно получила наказание: оста- лась без булочки. К тому же меня заставили ходить в грязном пла- тье. Зато у меня был тот, кого я могла нарисовать сегодня перед сном. За час до отбоя осторожно взяла листы бумаги из шкафчика и коробку карандашей. Подарок все еще не был распакован. Ведь я еще не встречала собачек, которых могла бы нарисовать. Устроившись на кровати, я стала осторожно вскрывать коробку с карандашами. Все ребята заинтересованно посмотрели на меня: – А что это у тебя? – по очереди спрашивал каждый из них. – Коробка карандашей, – осторожно отвечала я.

164 – Откуда они у тебя?

165 – Это мой подарок на день рождения. Когда один мальчик попытался их у меня забрать, я толкнула его, крикнув: – Это мое, мое! Не трогать, мое! Он посмотрел на меня со злостью. – Я все расскажу воспитательнице, будешь стоять в углу всю ночь. – Да хоть и простою, несложно, я уже привыкла. Только не трогайте карандаши, не вздумайте прикасаться к ним. Заплакав, я прижимала еще не до конца вскрытую коробку к себе. – Да ладно, ладно, ненормальная. Давайте отойдем от нее, вдруг она бешеная. Выдохнув, я забыла обо всем. До конца вскрыла коробку и стала рисовать, вдыхая запах новых карандашей. Он был так вели- колепен. Изо всех сил я старалась помнить щенка, которого видела сегодня на улице. Он был такой красивый, черненький. Штрих за штрихом я рисовала его силуэт, а потом и детали, делающие его узнаваемым. С каждой секундой все больше привя- зывалась к нему и почему-то была уверена, что непременно встре- чу его через пару дней. Наконец я стала его раскрашивать. Каждый новый цвет привносил в рисунок очаровательные черты. Вот чер- ная спинка, голова щеночка, вот коричневый затылок, игривые лапки и брюшко. Вот по-детски добрый взгляд – глаза я кропотли- во раскрасила зеленым карандашом. Не просто зеленым, а чудесно пахнущим зеленым карандашом, особо ценным, вот и блеск в гла- зах обозначен. Я ценила каждый карандаш. Наконец закончила ри- сунок и положила его в свою тумбочку. Аккуратно закрыв упаков- ку с карандашами, отправила ее туда же. Через пару минут зашла воспитательница. Мальчик, которого я толкнула, вскочил и, показывая на меня пальцем, дико вскрикнул: – Она меня толкнула, сделала мне больно и обозвала! Произошло то, что я ожидала. Воспитательница начала кри- чать. Вытащила меня за ухо в коридор. Что же ждет меня сегодня: палка или ремень (тогда мне будет в десятки раз больнее)? Вскоре я вернулась с синяком и красными руками. Воспита- тельница довела меня до кровати и прикрикнула: – Завтра в школе всем скажешь, что упала. Мое тело горело. «Что я сделала не так?» – все думала я. Нако- нец уснула.

166 На следующий день в школе я всем говорила, что упала. Мне придется говорить так еще много раз. Вечером вернулась в приют очень тихо. Так прошла еще пара дней. Как-то после школы я встретила того щенка: – Вот ты и пришел снова. Я знала, что встречу тебя. Я так ску- чала, в этот раз не испачкай мне платье. Но он, словно проигнорировав эту фразу, начал облизывать мне лицо и руки. Платье и одежду действительно не трогал. Нако- нец он успокоился и посмотрел на меня серьезным взглядом. Он наклонял голову то вправо, то влево, вопросительно смотря на ме- ня и начиная поскуливать. Я поняла, куда он смотрит, и ответила: – Ничего страшного, я упала, не беспокойся. Но он был абсолютно не удовлетворен моим ответом: начал лаять и рычать, словно говоря: «Нет, нет, с тобой явно что-то не так». Я рассказала ему всю правду и дрожащим голосом произнесла: – Ладно, ладно. Я ведь из местного приюта. Меня воспитатель- ница наказала, я мальчика толкнула. По-моему, я этого заслуживаю. Щенок успокоился и прижался ко мне так крепко, как не при- жимался еще ни один человек. Я не выдержала и заплакала. Так мы сидели долго, почти целый час, я плакала, а он все прижимался ко мне и поскуливал. Наконец мы отдалились и посмотрели друг дру- гу в глаза. – Ну, слушай, малыш, – радостно сказала я: – Приходи сюда завтра, я надеюсь, что мы еще увидимся. Я тебе что-нибудь вкус- ненькое принесу. Как только я произнесла это, он стал облизывать мое лицо и руки, вновь не трогая платье. Какой смышленый, все понимает. В тот момент я задумалась: «А где же мне найти то самое вкуснень- кое?» Но для такого милахи обязательно найду что-нибудь. Мы играли до самого заката. Он меня то облизывал, то убегал и снова возвращался. И я убегала от него и возвращалась, он весело бегал за мной хвостиком, я кидала ему палку и давала облизывать свои руки без страха испачкать платье. – Слушай, ты, наверное, тоже бездомный? – сказала я. – И за тобой никто не приглядит. Мне бы чем-нибудь тебя накормить. Было бы хорошо. Но у меня у самой ничего нет. Из вкусного нам в приюте дают только булочки, но собаки их не едят. Я это знаю, я уже давно взрослая. С этими мыслями мы со щеночком решили прогуляться.

167 – Слушай, как же мне тебя назвать? Давай придумаем вместе,– я смотрела в его непонимающие глаза. – Не беспокойся, малыш, я сейчас все объясню. Я буду по очереди называть клички, а ты дай мне знать, если какая-то из них тебе понравится: например, зави- ляй хвостиком или загавкай. Взгляд щенка сделался радостным, и он завилял хвостиком и начал переминать лапками на месте. – Ну что начнем? – начала повторять клички: – Шарик, Кре- пыш, Дружок, Малыш, Бим, Черныш, Сосиска, Печенька, может быть, Тоша? – Если честно, мне очень хотелось назвать его Тошей. Щенок, словно почувствовав это, радостно завилял хвостиком. – Неужели тебе нравится это имя? – каждый раз, когда он слы- шал свое новое имя, он начинал все радостнее вилять хвостиком. – Отлично, будешь Тошей! Пойдем гулять дальше, Антон. Услышав свое полное имя, он встрепенулся еще больше, обра- довался. – Что ж, а меня зовут Алена. Как тебе, Тоша, или вам будет приятней Антон? Так мы продолжили прогулку. Внезапно Тоша остановился и начал вынюхивать что-то в траве. – Что ты там нашел, Антон? – радостно спросила я. Он приподнял голову и показал лапкой на то место в траве, ко- торое вынюхивал. Там лежала монетка. Тоша как будто бы стал выпрашивать у меня поднять ее. – Что ты, а вдруг она чужая, – сказала я. Тоша в ответ стал лаять, словно отвечая: «Не чужая, не чужая, подбери, не бойся». Я наклонилась и подобрала монетку. Мы вновь продолжили прогулку и дошли до небольшого киоска, у которого Антон остановился. – Тебе здесь что-то нужно? – спросила я. Он одобрительно завилял хвостом. – Ну что ж, тогда пойдем. Мы подошли к киоску. Я осторожно и робко сказала: – Здравствуйте! Продавщица выглянула из окошка: – Что тебе, девочка? Я удивилась ее улыбке, мне никто из незнакомых людей так искренне не улыбался.

168 – Я тут с другом пришла, – намекнула я на Антона, – есть ли у вас здесь что-то для таких прекрасных Антонов? Продавщица посмотрела на Тошу. – Да, есть, – ответила она. – Могу предложить собачий корм, самый вкусный с курочкой или с говядиной, как раз для вашего друга. – Да, дайте, пожалуйста, – ответила я и протянула продавщице монетку. Она мне дала пакетик собачьего корма. – Слушай, малышка, а у тебя здесь еще на леденцы хватает. Себе возьмешь что-нибудь вкусненькое, покушаешь вместе со сво- им другом? – Да, пожалуйста, – обрадовалась я, и глаза наполнились сле- зами. Я только три раза в своей жизни пробовала леденцы, они бы- ли такими вкусными. Продавщица дала мне несколько маленьких сосательных ле- денцов. Перед тем, как я ушла от нее, она крикнула мне вслед: – Ну, малышка, приятного аппетита тебе и твоему песику! Мы с Антоном отошли от киоска. Я устроилась на лавочке, а он – недалеко от меня. Что ж, пора устроить трапезу. Я взяла в ру- ки пакетик корма и открыла его, передав Тоше. Он посмотрел на него с большим аппетитом и стал жадно есть. Я смеялась и умиля- лась этому, после чего стала разворачивать леденец за леденцом и пробовать их на вкус. Они оказались очень вкусными, такими же, как и раньше. Я стала довольно их пережевывать со слезами на глазах. Когда у Антона закончился корм, а у меня конфеты, наши взгляды вновь пересеклись. Щенок с довольным видом и мокрыми глазами смотрел на меня. – Ух ты, как мы похожи, смотри, Тоша. Мы точно должны уви- деться завтра. Извини, я, наверное, не смогу тебе ничего принести, – он посмотрел на меня с настоящим человеческим сочувствием и за- вилял хвостиком, после чего я радостно отправилась в приют. Когда я переступила порог дома, где живу, боль в груди опять настигла меня. Даже немного закружилась голова, но я быстро вы- дохнула, и она отступила. Проходя через умывальники, увидела свое отражение в зеркале. Лицо у меня было чумазое от Тошиного языка, зато платье идеально чистое. Я включила воду и быстро умылась. Что ж, наверное, сегодня меня не поругают. Платье чи- стое, буду вести себя тихо. Но внезапно в коридоре я встретила воспитательницу.

169 – Алена, ты пропустила обед, – грозно сказала она. – Значит, тебе неважно все, что тебе здесь дается. Я поняла, останешься без ужина. Спать будешь в коридоре. «Ой, я забыла, что пропустила обед», – подумала я в тот мо- мент, но мне было уже все равно. Воспитательница привела меня к дверям комнаты. – Вот, хочешь этого или нет, но спать ты будешь здесь, – с этими словами она отошла. Хорошо, что рядом с каждой жилой комнатой у нас были ла- вочки. Я устроилась на одной из них и попыталась заснуть. У меня все никак не получалось. Я стала мечтать с закрытыми глазами. Все думали, что я сплю. Но я была в своих фантазиях. Так неза- метно для меня прошел тихий час. Когда ребята проснулись, моя группа отправилась на ужин, но я с ними не пошла. Сегодня я осталась без ужина. Что ж, могу еще немного посидеть и о чем- нибудь пофантазировать. Я осторожно вошла в комнату. Нет никаких больше фантазий, вперед – и рисовать. Я устроилась за единственным столом в ком- нате. Сейчас я здесь одна, и он весь мой. Наконец-то никто не бу- дет толкаться. Через пару минут я поняла, что забыла бумагу и ка- рандаши. Вернувшись к тумбочке, нашла свои карандаши, упаков- ка лежала рядом с ними. Сначала испугалась: посчитала, все ли ка- рандаши на месте, не потертые ли, нет ли поломок. И все-таки ре- бята их рассматривали, хорошо, что ничего с ними не сделали. Ладно, не буду им говорить о том, что я узнала, так будет лучше для меня. Я взяла карандаши, бумагу, устроилась за столом и начала вновь рисовать Антона. За рисованием боль в груди все настигала меня. Я старалась дышать ровнее, успокоилась, и она со временем отступила. Наконец, я закончила рисунок и переложила его к остальным. Что ж, время выполнить домашнее задание. Я взяла свои тетради и стала делать упражнение, решать задачи. Через не- которое время вернулась моя группа, и некоторые из ребят тоже сели за домашнее задание. Ближе к отбою мы его выполнили, у нас даже осталось время немного поиграть. Все пошли в игровую, я же – к своему окошку. Сегодня поче- му-то я решила захватить бумагу и карандаши. Подойдя к окну, сразу поняла, зачем мне это нужно. Я же могу нарисовать то, что вижу в окне, тем более Антон у меня получается на порядок лучше, чем другие собаки, которых я рисовала до этого. Значит, я могу

170 попробовать рисовать людей и вид из окна. За рисованием я не смотрела на время, и вот осталась пара штрихов и тень – все гото- во. Внезапно я посмотрела на часы. «Ух ты, скоро отбой, – подума- ла я. – Надо успеть добежать до комнаты, но бегать нельзя, а то опять накажут». Я слезла с подоконника, схватила свои рисунки, карандаши, бумагу и пошла в комнату. Хорошо, что я была неда- леко от нее и успела быстро дойти, сложив все в тумбочку. Тут как раз зашла воспитательница объявлять о том, что надо готовиться ко сну. Все ребята, в том числе и я, стали переодеваться и вскоре легли спать. Мне снился Антон и наша завтрашняя встреча. На следующий день я опять встретила его, и мы играли. Он был еще более счастливым. Но, к сожалению, я ничего не могла ему принести. С этого дня он стал провожать меня до двери прию- та. Мне было так грустно, когда нужно было говорить ему: «Изви- ни, малыш, тебе сюда нельзя». Мы виделись каждый день. Когда Антон не видел меня хоть один день, он очень сильно нервничал и переживал, приходя к две- рям приюта, но не заходя на территорию. «Какой ты смышленый», – все думала я. На следующий день, приходя к нему, я старалась принести что-нибудь вкусненькое, хотя бы кусочек хлеба. Щенок был этому очень рад. Меня за это сильно не ругали, воспитательница даже иногда не замечала пропажу хлеба. Я просто прятала небольшой кусочек величиной в половину своего детского кулачка в карман, пока никто не видит. Когда воспитательница замечала пропажу хлеба, просто ставила меня на полчаса в угол и говорила о том, что нельзя так делать, иногда покрикивая на меня. Я к этому уже при- выкла и думала: «Ну не могу же я оставить своего друга без кусоч- ка хлеба». Иногда мы с Антоном находили монетки, на эти деньги я покупала ему корм, а себе – леденцы. В эти дни он был особенно счастлив и по-прежнему провожал меня до двери приюта. Един- ственное, что меня действительно беспокоило постоянно, так это боль в груди. Она становилась уже невыносимой. В один день я, как обычно, была в коридоре, и боль резко усилилась. В этот мо- мент мимо проходила воспитательница и недовольно сказала: – Ну, посмотрите на нее, все занимаются какими-то полезными делами, а она опять по коридорам гуляет. Внезапно она посмотрела в мои наполненные страхом и болью глаза, на мое бледное лицо. – Что с тобой, что случилось?! – внезапно крикнула она.

171 – Мне больно, – я едва успела произнести и упала на пол. – Мне очень больно, – говорила я, стараясь привстать. – Очень, очень больно. – Где тебе больно? – Слева сверху, – я показала рукой на то место, где у меня болело. – О Господи, так это сердце! – вскрикнула воспитательница. – Чего же ты раньше не говорила? Внезапно я вспомнила, что бывало после того, когда я ей об этом говорила: «Ты врешь, врешь все время», – повторяла она. Че- рез несколько минут я была уже в кабинете врача приюта. Я очень бледно выглядела, и вердикт был таков: слабость в сердце. Когда врач спросил, с какого возраста я мучаюсь от этой боли, я ответила: – С самого детства. Врач испуганно посмотрел на меня: – Так что же ты не пришла ко мне раньше? Надо было сооб- щить воспитательнице и прийти ко мне. Мою голову опять наполнили воспоминания, и я даже смор- щилась от этого. – Если тебе опять станет больно, скажи воспитательнице. Она незамедлительно должна привести тебя ко мне. – Ага, хорошо, – сказала я и опять побледнела. Врач испуганно посмотрел на меня. – Тебе опять больно? – Да, да, – сказала я сквозь слезы, которыми наполнились глаза от боли. Врач дал мне таблетку, и мне стало легче. Воспитательница проводила меня в комнату. Я улеглась на кровати, устав от боли. Через некоторое время силы вновь вернулись ко мне, я посмотрела в окно нашей комнаты: там стоял Антон. Он преданно ждал меня и лаял. Я заплакала. Мы долго смотрели друг на друга и понимали, что не можем встретиться. Наконец, Антон не выдержал и забежал на территорию приюта. Охранник поднял переполох, сообщил всем, что у нас бегает бездомная собака. В комнату забежала наша воспитательница и сказала нам быть осторожными. Я не выдержа- ла и выбежала из комнаты прямиком к Антону. Я бежала так быст- ро, как не бегала еще никогда. – Тоша, Тоша, что ты здесь делаешь? Я так боялась, что охранник схватит его. А что будет с ним потом?

172 Я бежала по лестнице вниз. Первый этаж, дверь... Я резко рас- пахнула ее и побежала навстречу Антону. – Беги за мной, мы не можем тут оставаться, ты знаешь. Выбежав за территорию приюта, я крепко его обняла. – Тебе же нельзя сюда забегать, малыш. Ты же знаешь, что нам потом будет очень плохо. Не волнуйся за меня, со мной все хоро- шо, – он все скулил, скулил, всем видом показывая: «Нет, я хочу тебе помочь». – Ладно, малыш, пойдем подальше от приюта, чтобы нас дольше искали, и я тебе все расскажу. И мы побежали как можно дальше от приюта, мимо киоска, в котором все время покупали леденцы и корм. Вскоре силы покину- ли меня, и я сказала другу, что остановимся здесь. – Тоша, слушай, у твоей малышки проблемы с сердцем, пони- маешь? Сердце – это важный орган слева сверху. Это такой насос, который качает кровь по телу. Знаешь, нам так в школе объясняли. Иногда оно может болеть, но сейчас со мной все хорошо. Честно, никогда больше так не делай, никогда, никогда, тебе потом будет очень больно. Пожалуйста, не забегай больше на территорию. Вдруг я внезапно услышала голос за собой. – А-а-а, так это твоя собака? – это был голос охранника. – Да, это твоя псина, – был слышен голос воспитательницы. – Пойдем, нужно серьезно поговорить. Меня потащили на ужин в приют. Что было там, даже описы- вать страшно. Меня затолкали в ванную, закрыли дверь и били долго, сильно, со злостью. За то, что проявила чувства к живому существу. Меня положили в изолятор, я еле шевелилась. – Восстановишься – вернешься в комнату! – крикнула мне воспитательница. – И о собаке своей забудь. Потом пришла медсестра для того, чтобы обработать раны. Это было больно, очень больно, но я не издала ни звука. Ни едино- го звука. Наконец, когда все закончилось, я уснула, спала долго. Антон в это время чувствовал свою вину и не мог найти себе места. «Как же плохо я поступил, – думал он. – Как там моя девочка? Она же такая маленькая еще. А мне уже почти год, я уже взрослый пес, а так нелепо поступаю». Когда я очнулась, то была вся в бинтах. Вскоре вновь пришла медсестра, у меня диагностировали два перелома. – Вот дети специально раздражают, нарываются на удары, а потом еще и в школе жалуются, – проговорила про себя медсестра.

173 А я все думала: за что меня так? За чувство к живому суще- ству? А что сейчас с ним, если его поймали, вдруг его усыпят?.. Через пару дней мне стало лучше, и я встала, мне было больно хо- дить, я хромала. «За что, за чувство к живому существу?..» – все вертелось в голове. Через несколько дней пришла воспитательница и сказала: – Ты прости меня, я своих эмоций не сдержала, и тебе нужно было понять меня. Нет, это мне казалось, что она так сказала. На самом деле ее речь была такова: – Что ж, нашла я твои карандаши и рисунки. Из-за этого тебе та шавка нужна была, прощайся с ними. Она показала мне мои рисунки и карандаши, порвала и растоп- тала их. Я долго плакала, не могла ничего сделать – это ведь все, что у меня осталось, все. Через несколько недель раны зажили, я вернулась в комнату к ребятам и отправилась в школу. Мне запретили говорить о том, что произошло. Я лишилась всего, что у меня было. В первые дни я действительно избегала Антона. Между тем боль в груди слева сверху все настигала меня. Таблетки, что выдавал врач, уже вовсе не помогали. Каждый день проходил для меня как пытка. Я лиши- лась всего-всего, что у меня было. Карандашей нет, лучшего друга теперь нужно сторониться. А нужно ли, правильно ли я поступаю? «Нет, нет, он же ни в чем не виноват, абсолютно ни в чем, – думала я. – Или виноват? Я мало его знаю, а он так меня подвел. В конце концов это просто собака». Мысли об Антоне все не хотели меня покидать. Наконец я ре- шила, что надо вновь его увидеть. За время разлуки он соскучился и проголодался. Кто еще, кроме меня, его покормит? Пускай опять будет больно, пускай украду из столовой кусок колбасы. Может, вообще без ног останусь, зато ради любимого друга старалась. Но я все еще металась в раздумьях: «Это же просто собака. Я мало его знаю, и он так меня подвел. Он во всем виноват. Нет, не пойду к нему». Так я ходила в школу и на одном из уроков изо не выдержа- ла, попросила Марию Николаевну выйти в коридор, где сказала: – Вы же знаете, что я из приюта? Знаете же? Так вот, един- ственный друг, который у меня есть, – это бездомная собака по кличке Антон. Я его так назвала, это мальчик. Так вот, у него со- всем нет еды. Хочу принести ему что-нибудь поесть.

174 Я не рассказала основную часть истории, но Мария Николаев- на все поняла. – Хорошо, на перемене вместе сходим в столовую, попросим у поваров колбаски, сыра и хлебушка для твоего Антона. Урок рисования был окончен. Прозвенел звонок, одноклассни- ки и ребята, которые жили со мной в приюте, выбежали из класса. А я и учительница изо отправились в столовую, где мне вручили два кусочка колбаски, два кусочка сыра и большой кусок хлеба. В этот же день я отправилась на то место, где обычно встреча- лась с Антоном, но его там уже не было. «Неужели пропал? – по- думала я. – Усыпили. Моему Тоше конец, а вдруг он обижен на меня? Как я могла с ним так поступить, он же так предан мне». Я стала искать Тошу, но его нигде не было. Наконец я уселась на ла- вочку и стала плакать, думая, что потеряла своего друга. Мимо как раз проходила Мария Николаевна, она шла домой после работы и, увидев меня, спросила: – Что ты здесь делаешь? Почему ты плачешь? Что случилось? – Тоши нигде нет! – вскрикнула я и стала плакать еще громче. – Ты про этого Тошу говоришь?! – вскрикнула учительница. За ней шла маленькая собачка с черной спинкой и блестящими глазами. – Тоша, Тоша, это ты… – всхлипнула я. – Я по тебе соскучи- лась, прости меня, пожалуйста. Прости, что оставила тебя, ты ни в чем не виноват. Я люблю тебя, ты единственный, кто был со мной все время. Ты зашел туда, потому что любил меня. Тут учительница наклонилась ко мне и сказала: – Я долго думала над этим разговором. Слушай, я знаю все, что происходит у вас в приюте. Там зверские условия, над детьми чуть ли не издеваются, оставляя без еды. Знаешь, дело в том, что я не могу иметь детей и это разбивает мне сердце. А ты такая добрая, чуткая, заботливая. Я бы очень хотела такую дочь, как ты. Может быть, для тебя все развивается очень быстро, но я не могу больше смотреть на твои страдания. Хочешь, я буду твоей мамой? Ради своего ребенка я буду готова на все. Это прозвучало так внезапно и быстро, я даже не ожидала это услышать. – А Тоша? Мне что, придется его оставить? – Нет, конечно, я не собираюсь разлучать тебя с твоим другом. Его мы тоже с собой возьмем и будем жить счастливо все вместе. – Вы серьезно? Конечно, я согласна, – тихим голосом сказала я.

175 Боль в сердце вновь настигла меня. Пошла кровь из носа, лицо побледнело, изо рта шла пена. Антон жалобно заскулил и сжался. – Ой, Алена, что с тобой случилось? – испугалась Мария Ни- колаевна. Я очнулась в палате, рядом были учительница изо и воспита- тельница из приюта. – Что я здесь делаю? – спросила я. – Малышка, ты в больнице, мы очень за тебя переживаем, у тебя серьезные проблемы с сердцем. – Что ты говоришь, мама, нет, мамочка, такого не может быть. – Солнышко, все будет хорошо. Мне срочно требовалась пересадка сердца. Я чувствовала себя очень плохо. Доктор сказал, что мне будет становиться все хуже и хуже с каждым днем. – Малышка, тебе сейчас нужно что-то покушать, – дрожащим голосом сказала Мария Николаевна. – Да, мама, я сделаю все, как ты скажешь, – ответила я. – Она называет вас мамой? – удивилась воспитательница. – Да, я хочу оформить опекунство, а затем удочерить девочку. Воспитательница обратилась ко мне: – Вот и нашла ты своих родителей. Она с детства о них мечта- ет, ведет себя, правда, несносно, иногда ругать и наказывать при- ходится, но, надеюсь, с вами она поладит. – Что вы слишком много наказываете детей? По-моему, девоч- ка хорошая, всегда слушается. Я обратилась к воспитательнице: – Я ничего ей не рассказывала, честно, вы не подумайте. – Закройся! – сказала про себя воспитательница. Все, кроме мамы, покинули палату, а она осторожно кормила меня с ложечки. Но через несколько часов, к сожалению, ей при- шлось уйти. Я провела ночь спокойно, но на следующий день мне стало хуже. Я уже не могла жить без обезболивающих лекарств, срочно начали поиск донора, который мог бы дать мне свое сердце. – Привет, малышка! – Это была мама, то есть учительница по изо, Мария Николаевна. – Я тебе покушать принесла – вкусную кашку и домашний суп. Я каждый раз плакала, услышав эти слова, такой любви в при- юте я не чувствовала никогда и такой вкусной еды не ела тоже. Мама села рядом со мной и стала меня кормить.

176 – Слушай, малышка, я каждый день навещаю твоего Антона и рассказываю ему о тебе. Он радостно виляет хвостиком, когда слышит твое имя. – Да, я тоже по нему скучаю, – сказала я. – А еще я собираю документы на опекунство. Выпишешься из больницы, и я уже буду твоим опекуном, смогу забирать тебя на выходные, на праздники, а иногда и на неделю. Слушай, я знаю, что произошло. Я заплакала и прижалась к своей маме. – Я так благодарна вам, – сказала я. – Тебе, – добавила она, – тебе. – Благодарна тебе, – радостно произнесла я, не переставая плакать. – Слушай, малышка, я знаю, что произошло с твоими каран- дашами, у вас какой-то изверг, а не воспитательница, и предчув- ствие у меня какое-то, что тогда ты не упала. Синяки по всему телу – это дело ее рук. Как можно выкидывать то последнее, что есть у ребенка? Смотри, что я тебе принесла, – она достала из-за спины огромный набор карандашей. – Тридцать шесть цветов. – Тридцать шесть цветов? А такое бывает? – Да, конечно, бывает, – ответила мама. – Будешь жить со мной, и я тебе хоть триста штук подарю. У тебя талант к рисова- нию, я это сразу заметила. Хотя сама ты говоришь, что твои рисун- ки не очень. Знаешь, для твоего возраста это шедевры. Даже я в твоем возрасте так не могла. Я еще бумагу принесла. Если силы есть, после еды можешь порисовать. Я закончила завтракать и принялась рисовать. Мама хвалила меня за рисунок и гладила по голове, прямо как я об этом мечтала. Я всегда хотела, чтобы меня гладили, обнимали и искренне люби- ли. Так и прошел этот день, вместе с мамой я рисовала, а потом уснула. Перед сном она поцеловала меня на ночь, исполнив еще одну мечту. Ночь была напряженной. На следующее утро на мне не было лица. Но как только при- шла мама, легкая улыбка коснулась моих губ. Вскоре я увидела еще одного гостя. – Смотри, кого я привела. Лапы вымыла, продезинфицировала, вроде полностью здоров, еле пустили. Ух ты, сорванец! Это был Антон! Мама погладила его по голове и осторожно поднесла ко мне. – Ну наконец-то встретились, я по тебе скучала, – Антон осто- рожно лизнул меня. – Малыш, со мной все хорошо!

177 Через пару минут Антону пришлось покинуть палату. Его пе- редали в ответственные и добрые руки моей бабушке, то есть маме моей мамы. – Скоро к ветеринару отвезем, он будет жить у нас дома. Как выпишешься из больницы, будешь постоянно с ним. – Мне требуется пересадка. Я скоро умру? – Нет, нет, ты не умрешь, мы обязательно найдем донора, ко- торый сможет отдать тебе свое сердце. Я уже сдавала анализы, я не подхожу. Мое сердце может не прижиться. Это будет только опас- нее для тебя. – Ты сдавала анализы? Зачем? Если пересадить твое сердце, ты умрешь, и кто меня потом удочерит? – Да, об этом я не подумала. – Я знаю, что найти донора, который бы отдал свое сердце, очень сложно. Это ведь будет стоить ему жизни. – Не волнуйся, малышка, мы обязательно найдем донора. – Мама, я ценю, что ты пытаешься меня успокоить, но я знаю, насколько это сложно и трудно. – Ладно, давай отвлечемся. Ты что-нибудь рисовала без меня? – Да, сейчас покажу, – я аккуратно достала из больничной тумбы рисунки. – Как красиво! Ты настоящий талант. Когда выздоровеешь, от- дам тебя в художественную школу. Хочешь? – А что такое художественная школа, мам? – Художественная школа – это школа, где людей учат рисовать. – Да, я хочу научиться рисовать. Неужели есть такие школы, где действительно только рисуют? – Да, конечно, есть. – Ай, – у меня скривилось лицо. – Что, что случилось, Алена? – Сердце, опять сердце. – Не волнуйся, все будет хорошо. Хочешь, позовем врача? – Нет, мама, все уже хорошо. – И часто у тебя так, малыш? – Да постоянно. – Ладно, тебе надо отвлечься, что-нибудь покушать. Я принес- ла куриный суп. – Твои супы просто великолепны. – Спасибо, не все так считают. – Кто не все, я им покажу их место.

178 – Ты мой боевой котенок. Для начала тебе надо поправиться, а для этого надо кушать. За обедом мама рассказала мне вот что: – После нескольких последних случаев в ваш приют направля- ется проверка. Жалобы поступают на вашего воспитателя. Воз- можно, ее уволят. Надеюсь, что это тебя порадует. – Ура! Никто не будет больше видеть ее. – Да, говорят, что у других ребят воспитатели спокойнее. – Я думала, что в приюте все такие злые. – Ну, нет, другие тоже наказывают, ставят в угол, как ваша. Иногда и ремнем бьют, но в меру. Покончив с едой, я принялась рисовать вместе с мамой. И с этого дня мне становилось все хуже и хуже. Дни шли, а состояние ухудшалось. Я могла только лежать, не могла присесть, с трудом говорила, постоянно было больно. Нашу воспитательницу действительно уволили, оказывается, она давно вела себя так, как не подобает. Тоша уже жил в доме мамы. Ему там нравилось, его там кор- мили и любили. Вот только мое состояние оставляло желать лучшего. Одна- жды вечером я услышала в коридоре голос своего врача: – Она умрет, мы не можем ничего сделать. – Как умрет? Она мой ребенок, я только что оформила доку- менты и планирую ей об этом рассказать, хочу забрать ее к себе до- мой. Вы не можете так поступить! Мой ребенок не может умереть. – Мама! – резко вскрикнула я. – Что случилось, дочь? – Я что, правда, умру? – Нет, нет, врачи говорят очень плохие вещи. Не слушай их, пожалуйста. Мы обязательно найдем тебе донора. Тем более, я оформила до конца документы на опекунство, теперь я твой опе- кун, ты не можешь… – Я что, правда, умираю, мама? – сказала я и заплакала. Этой ночью мне приснился сон, в нем был Антон, который го- ворил со мной по-человечески: – Тоша, где я? – Ты дома у своей мамы, Алена. И мне надо с тобой погово- рить. Слушай, донора сердца найти очень сложно. Если продол- жать искать донора, ты, вероятнее всего, умрешь. Знаешь, я отлич- но подхожу на роль донора. Завтра я прибегу к тебе сам, прибегу

179 сквозь охрану, как тогда,– на них обоих нахлынули воспоминания. – Я же могу, я могу, могу. – А если тебя не пустят? – Пустят, я перегрызу им всем горло и прибегу к тебе. Завтра попытайся объяснить им всем, что нужно меня проверить, я готов отдать тебе свое сердце, понимаешь? – Ты готов? Но ты мой единственный друг, как я могу рас- статься с тобой? – А ты хочешь умереть? – Нет, я не хочу. – Ну, вот и согласись на эту идею. Когда ты выздоровеешь, у тебя будет чудесная мать, и ты найдешь много новых друзей. А я хочу тебе помочь. Благодаря тебе я выжил: ты подкармливала ме- ня, если бы не ты, я бы мог уже… – Тоша, только не говори этого. – Вот ты меня понимаешь, я готов отдать тебе свое сердце. Зав- тра я прибегу к тебе и дам тебе понять, что нужно им рассказать. – Да, я тебя поняла, – сказала я и проснулась. «Неужели этот сон был правдой?» – подумала я, но через пару минут уже убедилась в этом. В мою комнату вбежал Антон, взо- брался на кровать и стал трогать лапкой в области сердца, а затем начал жалобно скулить. За ним в палату вбежал персонал больни- цы вместе с мамой. – Что здесь делает собака?! – кричали все. – Послушайте меня: это мой единственный друг, пожалуйста, поверьте мне, мама, убеди их в том, что я говорю правду. Он спа- сал меня от одиночества и никогда не бросал. Сегодня ночью он приснился мне и сказал, что может отдать мне свое сердце. – Как это – собака человеку? Скорее всего, оно не приживется. – А вдруг приживется, – ответила я. – Мама, убеди их в том, что я говорю правду. Он, правда, мне приснился и разговаривал со мной. Говорил, что прибежит сегодня сюда. Не может же это все быть просто так. Не может, понимаете? – Если не приживется, ты умрешь, – сказал кто-то из врачей. – Ну, умру и умру – мне все равно. Здесь есть какой-то шанс. Ну и что, я и так умру через пару месяцев. Донора очень сложно найти, а мое состояние ухудшается с каждым днем. Так есть хотя бы какой-то шанс выжить. – Тошка вдумчивыми глазами посмот- рел на врачей. – Ну, вот видите, видите его взгляд? Он пытается вам объяснить. Как вы его не понимаете, посмотрите на него.

180 – Но мы можем попробовать, – сказал другой врач. – А вдруг оно не приживется, девочка умрет, и мы попадем в тюрьму. – Нет, всю ответственность я беру на себя! – крикнула мама. – Умрет – я буду виновата, я одобряю эту операцию. Я заплакала и сказала: – Спасибо, мама. – Собака чистая? – спросил один из врачей. – Да, домашняя. – Прививки есть? – Да, мы ее прививали, – ответила мама. – Это ваша собака? – Да, – еще раз ответила мама. – Мы проведем ему необходимые анализы. А девочку пора начинать готовить к операции. Врачи покинули палату. Мама подошла ко мне, я была вся в слезах и объясняла ей: – Правда, он приснился мне, он сам так сказал. – Тихо, тихо, малышка, я тебе верю. – Мама, мама, а если что-то не так пойдет, ты на самом деле попадешь в тюрьму? – Ничего страшного, я люблю тебя и все для тебя сделаю. Пус- кай меня хоть убьют. Но я хочу дать тебе шанс выжить. Ночью, когда я уснула, мне снова приснился Антон. – Алена, не бойся, сердце приживется, обязательно верь в это, и будет так. Ты станешь великой художницей, а я умру тихо и спо- койно. Ты когда-то спасла мне жизнь, подкармливая меня, купив ту самую упаковку корма и уделив мне внимание. На самом деле я умирал без еды и внимания, но ты спасла мне жизнь, я возвращаю тебе долг. Все будет хорошо, не волнуйся, твоя мама не попадет в тюрьму. Она скоро тебя удочерит, у вас будет прекрасная семья. Когда ты состаришься, мы снова увидимся, думаю, ты понимаешь, о чем я. Я проснулась, а рядом со мной уже была мама. – Малышка, доброе утро! Ты проснулась? По обследованиям Тоша подходит в качестве донора. Врачи очень удивлены этому. – Да, подходит? Значит, я была права. – Операция будет послезавтра. Сегодня тебя к ней подготовят. Не волнуйся, мне тоже приснился Тоша, он говорил со мной, ска- зал, что умрет спокойно и возвращает тебе долг. Он будет счастлив

181 за нас. Сказал, что я буду идеальной матерью и воспитаю из тебя великую художницу. Говорил о том, что нас ждет счастливое бу- дущее. Просил завести тебе новую собаку в компаньоны, чтобы ты не скучала. Мама поцеловала меня и села рядом. – Прости, малыш, сегодня тебе нельзя кушать. – А я и не хочу. Буду весь день рисовать Антона, пускай хотя бы рисунки останутся нам на память. Я принялась рисовать Антона с разных ракурсов. Плакала, не хотела его терять. Так шел час за часом. На бумаге появлялся ри- сунок за рисунком. Мама давала мне советы о том, как правильно накладывать тени, свет, прорисовывать детали и раскрашивать ри- сунок. Я была довольна, так наступил вечер. Ко мне уже подходил анестезиолог, а я все думала об Антоне и только о нем. Наконец я уснула, и мне снова приснился Антон. Во сне он подошел ко мне и сказал: – Алена, я уже на небесах, я жду тебя здесь примерно через девя- носто лет. Мы обязательно увидимся, я не забуду тебя, моя малышка. С утра меня разбудили и сказали, что пора ехать в операцион- ную. Дали успокоительную таблетку и повезли на операцию. Моя мама осталась одна и стала ждать меня. К ней в палату вошли двое врачей сказать, как будет проходить операция и какова вероятность того, что я выживу. Ее заверили в том, что все будет хорошо. Напоследок мама спросила у врачей: – Из-за чего у нее начались проблемы с сердцем? – Скорее всего, из-за эмоционального давления. – Ей было очень трудно жить в приюте. О нем давно ходит дурная слава. Не появись Антон, дарящий ей тепло, в котором она так давно нуждалась, скорее всего, Алена давно бы уже умерла. Врачи покинули палату, а через несколько минут зашла сани- тарка с телом Антона, заботливо завернутым в пеленку. Санитарка вышла, а мама прижала к себе собаку и начала плакать. Тем временем в операционной все шло по плану. Мне вживили сердце Антона, и оно идеально подошло. Наконец меня, спящую, привезли в палату, где мама все еще прижимала тело Антона к груди. – Он умер спокойно, – сказали врачи со слезами на глазах. – На его мордочке даже осталась улыбка. – Улыбка? – удивилась мама. – Видимо, он действительно хо- тел спасти свою малышку.

182 Мама поцеловала Антона в лоб и положила рядом со мной, он выглядел ангельски. Затем она передала щенка врачам и сказала: – Мы хотели бы его забальзамировать, передайте его тело тем людям, которые смогут это организовать. – Хорошо, мы сделаем все, как вы хотите. Мы сделали исклю- чение для Алены и не забрали ее в реанимацию после операции, чтобы она попрощалась со своим спасителем. Сейчас нам нужно забрать ее, там она проведет несколько дней. Не переживайте, с ве- роятностью девяносто процентов ваша девочка выживет. Меня забрали в реанимацию, три дня мама не могла найти себе место и ждала свою малышку. За это время ей передали тело Анто- на, и она похоронила его на кладбище животных, написав на мо- гильной плите «Герой и спаситель моей дочери». Через три дня я вернулась из реанимации, уже могла говорить и есть. Я осторожно поздоровалась с мамой и вновь уснула под действием лекарств. Мне поставили капельницу, которая поддер- живала мою жизнь. Несколько недель я восстанавливалась в боль- нице, потом отправилась в новый дом, к своей маме. Через не- сколько дней я посетила могилу своего спасителя Антона и при- несла на нее четыре самые красивые розы. Мне больше не пришлось возвращаться в приют. Моя учитель- ница после того, как стала моим опекуном, имела право оставлять меня у себя дома на неограниченное время. А через несколько лет она стала мне настоящей мамой, удочерив меня. В школе надо мной уже никто не подшучивал, и я нашла много друзей среди учеников. Моя мама всегда меня поддерживала, именно благодаря ей я смогла добиться успехов в искусстве. Мои картины сейчас висят во многих галереях нашей необъятной страны. Я благодарна ей за все. Она растила меня в заботе и любви, стараясь дать все самое лучшее, а бабушка, изредка посещавшая наш дом, старалась всяче- ски помогать ей. Пока мы с мамой искали вдохновения и создавали шедевры, бабушка готовила вкусные пирожки. Они вдвоем расска- зывали мне добрые сказки на ночь. Мы часто гуляли и веселились. Лучшего детства я себе и представить не могла. Я действительно безмерно благодарна им, а также тому, чье сердце сейчас бьется в моей груди – своему маленькому Тоше, который отдал для меня свою жизнь. Он подарил мне столько позитивных эмоций в момен- ты, когда мы виделись с ним. С ним связано много прекрасного! Я до сих пор посещаю его могилу. Приношу ему самые красивые цветы и делюсь всем, что происходит в моей жизни.